Рассказы от Анны Медь

Рулетку я нашла случайно... – полезла в ящик за секатором, а она лежала на дне, желтая, с потрескавшимся корпусом. Федор покупал ее, когда мы ставили беседку, и с тех пор, кажется, ни разу не доставал. Я повертела ее в руках, провела пальцем по шершавому боку, сунула обратно и закрыла ящик. Тогда мне казалось, что мерить нечего.

Я услышала это случайно – и пожалела, что пустила сына с невесткой к себе... Впрочем, по порядку. Квартира у меня была моя собственная, двухкомнатная, на третьем этаже, в старом рязанском доме с толстыми стенами и скрипучей лифтовой шахтой, которая не работала с тех пор, как я себя помню. Обои я переклеивала сама, плитку в ванной ровняла по натянутой нитке, каждый угол знала на ощупь. Я тут прожила столько зим, что уже и не считала. На пенсию я вышла после работы в почтовом отделении, ноги натрудила за годы так, что по утрам ступни гудели, будто до сих пор шла по маршруту. Сумку почтовую, кожаную, рыжую от старости, так и не выбросила: висела на крючке в прихожей, ремень потертый, пряжка зеленая от времени. Герман, сын, женился на девушке по имени Нелли. Дашка, младшая дочка, уехала еще до свадьбы брата, устроилась в другом городе. Звонила, правда, каждое воскресенье, коротко, деловито, но не пропускала звонки ни разу. А потом у Германа с Нелли потекла крыша в съемной квартире, и они переехали ко мне. Временно, конечно. А получилось, что навсегда. *** Сначала сын с невесткой вели себя тихо, обосновались в самой маленькой комнате, были вежливы. А потом начали обживаться, да так, что я чувствовала себя лишней в своем доме. Нелли начала с занавесок. Я вернулась из магазина, а на кухне висели чужие шторы: белые, с какими-то серебряными разводами, тонкие, как марля. Мои, плотные, в мелкий цветок, которые я подшивала руками и стирала каждую весну, она засунула на антресоль. – Анна Петровна, я тут обновила интерьер немного, – Нелли сказала это, не оборачиваясь, стоя на стремянке. Длинная, нескладная, в джинсах с потертостями на коленях, волнистые волосы рассыпались по плечам, курносый нос в веснушках – со стороны выглядела она почти мило. – Ну ты же понимаешь, те совсем уже... старые были. Старые. Мои занавески, значит, старые. Ну да, не новые, я их сшила, когда Герману исполнилось... впрочем, это не важно. Важно другое: Нелли не спросила разрешения. Это меня возмутило, но тогда я промолчала. Потом она передвинула комод из прихожей в мою комнату, мол, «мешает проходу». Потом убрала мою скатерть со стола и положила свою клеенку, яркую, с лимонами. Потом вынесла мою обувную полку на балкон, дескать, «занимает место». Герман в это время стоял на кухне, чистил картошку, и когда я посмотрела на него, засмеялся, громко, невпопад, как смеялся всегда, когда не знал, что сказать. Я не стала спорить, просто достала свои занавески, отряхнула и повесила обратно. – Это мой дом, – сказала я, разглаживая складку. – Вещи останутся на месте. Нелли поджала губы, но промолчала. Герман перестал смеяться, отвернулся к плите. Вечером, когда я выходила на площадку выбросить мусор, соседка Валентина Сергеевна стояла у лифтовой двери, разговаривала с кем-то по телефону. Я не подслушивала, но она говорила громко, как все, кто плохо слышит: «Нет, Маринка, я свою квартиру никому не отдам, пока живая. Пока живая – моя будет, у каждого свое место должно быть». Я вынесла мусор, вернулась домой и легла. Фраза Валентины Сергеевны крутилась в голове, но я ее отодвинула: не обо мне ведь. А за ужином Нелли сказала Герману вполголоса, думая, что я не слышу: «Надо бы ремонт затеять, а то тут все разваливается». Герман промолчал и положил себе еще котлету. Вроде как его и не касается, что жена с матерью поладить не могут. *** А потом произошел случай с гостьей. К Нелли заглянула подружка, я нашла их на кухне, где они хохотали, пили что-то крепкое, да еще дымили. В моем доме! Я терпеть не могу табачного дыма, даже мой муж и сын никогда не прикасались к сигаретам. А тут весь дом провонял! – Что это такое? – спросила я строго. – Кто вам разрешил тут курить? И вообще, Нелли, о гостях предупреждать надо, может, у меня были планы... Нелли улыбнулась, о как-то нехорошо: губы растянулись, а глаза остались холодными. – Анна Петровна, вы бы отдохнули в комнате, мы тут сами разберемся, – она сказала это ласково, как говорят с ребенком, которого отсылают спать. – Не надо людям мешать. Вот так. Моя кухня, мой стол, мои вафли на блюдечке, а я, выходит, лишняя тут, гостья в собственном доме. Мне стало тяжело дышать, будто кто-то уселся на грудь и не собирался слезать.

Я не открываю дверь. Десять лет не открываю, если никого не жду... Друзья предупреждают заранее, соседи – тоже, курьеры оставляют заказ на коврике. Виталий, муж мой, первое время посмеивался, а я не реагировала. Объяснять, почему у тебя ладони мокнут от звука дверного звонка, не хотелось. Сейчас он у мамы. Ушел вчера, хлопнув дверью. А я сижу в одиночестве на кухне нашей панельки. Надо бы рассказать. Не ему, он не слышит. Хотя бы себе. Разложить по полочкам, как говорила одна женщина, с которой я потом познакомилась. Но это будет позже, а сперва – про Наташу. *** Мы дружили с детского сада, такие прям подружки-подружки. Наташка дверь открывала нараспашку, не спрашивая кто пришел. От нее пахло ванильными духами из перехода и жвачкой, и она обнимала так, что болели ребра. Ей было двадцать три, когда она съехала от родителей. Сняла квартиру, первую собственную, с кухней в три шага. Радовалась как ребенок, звонила мне каждый вечер. А через неделю мне позвонил кое-кто другой... К Наташке постучал сосед. У него была химическая зависимость, и в этот момент он был в весьма неадекватном состоянии. Она открыла… конечно, открыла, она же всем открывала. И он ее… того. Просто так, зашел, осмотрелся и… того. Двадцать три года, первая квартира, кухня в три шага… Меня рядом не было. Не могла помочь, не видела, не слышала. Только потом, на опознании, стояла и моргала, часто-часто, это у меня так бывает, когда тело раньше головы понимает, что случилось. Ноги были как деревянные, и я подумала тогда, что больше никогда никому не открою дверь, если не буду точно знать, кто за ней стоит. Десять лет прошло с тех пор, а я не открываю. Потому что каждый раз, если приходят без звонка, я ощущаю себя на месте Наташки... *** С Виталием мы познакомились два года назад. Он электрик, сбитый, плотный, бывший борец. Про Наташу я ему рассказала. Ну, как рассказала, обронила, мол, произошло то-то и то-то, давно, не хочу об этом. Он кивнул, обнял, больше не спрашивал. Нормальный мужской подход: проблема названа, закрыта, идем дальше. А что у меня за этим «не хочу об этом» целый бункер с тремя замками, он не догадался. Я, впрочем, и не помогала догадываться. Мы поженились в апреле, съездили в свадебное путешествие. Вернулись, он вышел на работу, а у меня была еще неделя отпуска. И вот, сижу я за ноутбуком, сериал на паузе, рабочий чат листаю по привычке, и раздается стук в дверь. Не звонок, а стук, как тогда у Наташки.

В плацкарте пахло вареными яйцами, колбасой и чем-то несвежим... Ничего удивительного, впрочем. Накануне я моталась в Сергиев Посад к подруге, а домой, в Воронеж, возвращалась через Москву ночным поездом. Подруге я варенье отвозила. Она не просила, но я же лучше знаю, что ей нужно. Вот и про Полину, невестку, я тоже всегда все лучше знала. Что готовить, как стирать, в какой шапке водить Тимошку гулять, какую кашу варить по утрам. Я-то думала, что помогаю. Кто ж еще поможет, если не я? С тех пор как я осталась без Вити, я жила одна в нашей двушке. Было тихо и скучно. Федька, сын мой, женился рано. Полина, прямо скажу, не пришлась мне по душе, о чем я ей и сыну постоянно припоминала. Когда словом, а когда и делом… Одним словом, я ехала в поезде. И напротив меня сидела Лариса, кондитер из Сергиева Посада. Смеялась она басом, резала колбасу складным ножом прямо на газете и рассказывала, а я слушала. *** – У меня свекровь была… Ох, подруга, – Лариса макнула хлеб в горчицу и откусила с хрустом, – святая женщина, если ее послушать. Все для нас делала. Все знала лучше всех. Я кивнула, конечно, мне это было знакомо. А у кого свекровь не такая?

Особый случай наступил три года назад... когда Галина вдруг ясно и отчетливо поняла: жизнь идет прямо сейчас. Она оглядела свою светлую «двушку». Полгода назад Галина внесла последний платеж по ипотеке, окончательно закрыв долг, оставшийся еще со времен побега бывшего мужа к молодой любовнице. Теперь, в свои пятьдесят шесть, она имела полное право жить для себя. Сын Максим давно вырос и жил своей самостоятельной жизнью. Галина пережила все. И глухое безденежье девяностых, когда тянула Максима одна, работая на двух работах - днем в конторе, а вечером сводя балансы для мелких ИП. И предательство мужа, оставившего ее с долгами. И тяжелый развод сына, после которого она месяцами вытаскивала его из черной депрессии, выслушивая по ночам его пьяные исповеди на этой самой кухне. Теперь она имела полное, выстраданное право на тишину. На этот утренний кофе в абсолютном одиночестве. На бежевый велюровый диван в гостиной, на котором не было ни единого пятнышка. На спонтанные поездки в театр с подругами и долгие, неспешные прогулки по осеннему парку, когда под ногами шуршат желтые листья. Главный сюрприз Но именно тогда, полгода назад, эта выстраданная идиллия дала трещину. Максим позвонил в среду вечером. Голос его звучал непривычно бодро, даже восторженно, с теми самыми мальчишескими интонациями, которых Галина не слышала со времен его студенчества: - Мам, привет! Слушай, я хочу тебя кое с кем познакомить. Мы приедем в субботу на ужин? Галина искренне обрадовалась. После болезненного развода с первой женой, Ириной, которая категорически не хотела детей и в итоге ушла к более успешному коллеге, Максим долго был один. Он осунулся, ушел в работу, избегал разговоров о личной жизни. Галина видела, как он тоскует по семье, по домашнему уюту, как с грустью смотрит на друзей, гуляющих с колясками. *** В субботу она готовилась как к празднику. Накрыла стол в гостиной: запекла мясо по-французски с сырной корочкой, нарезала салаты, испекла свой фирменный пирог, аромат которого заполнил всю квартиру. В назначенное время в дверь позвонили. На пороге стоял сияющий Максим, а рядом с ним - эффектная, яркая брюнетка лет тридцати пяти в стильном брючном костюме. Рита. Но главный сюрприз заключался не в Рите. Из-за ее спины настороженно выглядывали двое детей. Мальчик лет семи, в джинсах и толстовке с Ниндзей, и девочка лет девяти, с двумя тугими косичками, уже пытающаяся казаться взрослой. - Мам, знакомься. Это Рита. А это Денис и Алина, - радостно, но с легкой заминкой объявил сын. Галина на долю секунды замерла. Сердце пропустило удар, но она тут же взяла себя в руки, приветливо улыбнулась и пригласила всех к столу. Ужин прошел шумно и суетливо. Рита оказалась женщиной современной, хваткой и очень уверенной в себе. Она работала руководителем отдела продаж, постоянно проверяла телефон, отвечая на рабочие сообщения, и много говорила о том, как сложно совмещать успешную карьеру и материнство. - Знаете, Галина Петровна, - щебетала Рита, элегантно накладывая себе салат, - Максим просто чудо. Я таких мужчин раньше не встречала. Дети к нему так привязались, буквально с первых дней! Их родной отец вообще в их жизни не появляется, алименты платит копеечные, только нервы треплет. А Максим им как родной стал. И мы так рады, что теперь у нас есть настоящая бабушка! Моя-то мама далеко живет, в другом городе, да и работает еще, у нее своя личная жизнь, ей не до внуков. От слова «бабушка» Галина внутренне сжалась. Она не была готова стать бабушкой вот так, в одночасье, по щелчку пальцев, для двоих совершенно незнакомых, чужих детей. Но она посмотрела на Максима - он смотрел на Риту с таким щенячьим обожанием, с такой надеждой, что Галина проглотила свои сомнения. «Лишь бы сыну было хорошо. Он заслужил счастье», - подумала она тогда. Какая же это была ошибка Вторжение в ее жизнь началось незаметно, мягкими кошачьими шагами. Рита умела быть очаровательной. Она привозила Галине Петровне недорогие, но красиво упакованные кремы для рук, называла ее «нашей спасительницей» и щедро сыпала комплиментами. Но за этой сладкой ватой скрывался железный расчет. Сначала это были сущие мелочи. - Мам, мы с Ритой в строительный магазин поехали, обои выбирать. Там с детьми с ума сойдешь, они ноют постоянно. Пусть они у тебя пару часов посидят? - просил Максим по телефону в выходной. Галина соглашалась. Она доставала старые настольные игры Максима, пекла блинчики, заваривала чай. Дети были неплохими, но шумными, гиперактивными и совершенно не приученными к порядку. Алина постоянно сидела в телефоне, огрызаясь на любые просьбы, а Денис мог устроить истерику из-за того, что сосиска разрезана не вдоль, а поперек. Мальчик мог спокойно вытереть жирные от блинов руки о светлую обивку стула, а Алина без спроса заходила в спальню Галины и брала с туалетного столика дорогую французскую косметику, чтобы «поиграть в салон красоты». Когда Галина делала мягкие замечания, дети тут же надували губы и жаловались матери. Рита потом со вздохом, полным снисходительности, выговаривала Максиму: «Твоя мама слишком строга к ним. У нее устаревшие методы воспитания. Они же дети, личности, им нужна свобода самовыражения и ласка, а не муштра». Постепенно «пару часов» превратились в целые выходные. Рита и Максим начали строить свои планы, по умолчанию вписывая Галину в свой график как бесплатную, безотказную няню. - Галина Петровна, выручайте! - звонила Рита в четверг вечером, и в ее голосе не было ни капли сомнения в отказе. - У нас с Максом завтра годовщина знакомства, он забронировал столик в шикарном ресторане, а потом мы в отель поедем, хотим побыть вдвоем. Дети после школы к вам приедут, хорошо? Я им вещи на выходные соберу и такси оплачу. Она даже не спрашивала, есть ли у Галины свои планы. Она просто ставила перед фактом. И Галина, боясь обидеть сына, панически боясь стать той самой «злой свекровью», которая разрушает семью, отменяла долгожданную встречу с подругами, шла в супермаркет за сосисками, йогуртами и соками, и все выходные разнимала ссорящихся из-за планшета Дениса и Алину. Она стирала их испачканные вещи, готовила супы, которые они отказывались есть, и к вечеру воскресенья чувствовала себя так, будто разгружала вагоны с углем. Дети, с явной подачи матери, стали называть ее «бабулей». - Бабуля, купи мне новый конструктор! У Пети в школе такой есть, я тоже хочу! - требовал Денис, дергая ее за рукав пальто в торговом центре. - Я тебе не бабуля, Денис. Зови меня просто Галина Петровна, мы же договаривались, - поправляла она.

На нашей свадьбе было две "невесты"... Свекровь спросила за месяц, какого цвета будет мое платье. Я ответила: белое, классическое. Она кивнула, и больше мы к этому не возвращались. Я тогда еще не знала, что Зоя Аркадьевна ничего не спрашивает просто так. Надо сказать, Зоя Аркадьевна – женщина особенная. Бывшая танцовщица, она привыкла к сцене, к аплодисментам, к тому, что на нее смотрят. Узкая в плечах, она держалась так, будто занимала полкомнаты, привычка со сцены, наверное. Темные волосы с ранней сединой на висках, аккуратный боб и манера наклонять голову, когда слушает, будто не слушает вовсе, а оценивает выступление – вот какая она, моя свекровь. Денис, мой муж, был у нее единственным ребенком. Растила она его одна, о чем не уставала напоминать.

Розы я начала сажать от отчаяния... Не от любви к садоводству и даже не от скуки, просто на этой даче не было ничего моего. Ни угла, ни полки, ни табуретки, на которую можно было бы сесть и сказать: вот это мое. Капитолина Петровна, свекровь моя, царствовала здесь безраздельно, и каждый гвоздь в заборе, каждая тяпка на стене, каждая банка в погребе знали свою хозяйку. Мы с Гошей ездили к ней каждую субботу. Он за рулем, я рядом с рюкзаком, в котором перчатки, крем от солнца, бутерброды. Гоша мой – программист, человек тихий. Сама я – маникюрша. Всю неделю чужие руки, чужие ногти, лампа, пилки, лаки. А по субботам – свои руки в земле по локоть. Мне нравился этот контраст. На работе я делала чужие руки красивыми, а на даче пыталась вырастить что-то красивое для себя. Розы я заказала по каталогу. Штук пятнадцать разных сортов, каких именно, сейчас уже и не вспомню все. Помню только темно-бордовые, тяжелые, с бутонами размером с кулак. И мелкие, которые росли кучно и пахли так, что соседка Полина останавливалась у забора и стояла, закрыв глаза. Клумбу я разбила у южной стены дома, самое теплое место на участке. Копала сама, таскала перегной ведрами, вкапывала бордюрную ленту. Капитолина Петровна наблюдала с крыльца и молчала. – Цветочки, значит, – усмехнулась она тогда и поджала губы. Я кивнула, она пожала плечами и ушла в дом. *** Я ухаживала за розами все лето, осень, зиму ждала. Укрывала на холода лапником, который Гоша привозил из леса. Весной открыла – живые. Все до единого куста. Я стояла над ними и улыбалась, потому что впервые за все время на этом участке что-то выросло по моей воле, моими руками посаженное для меня. А потом приехала в субботу, а клумбы нет. То есть земля на месте. И южная стена на месте, но розы выкопаны. Все. Аккуратно, лопатой, Капитолина Петровна и это делала основательно. На месте клумбы – свежевскопанная грядка, и в ней ровными рядами виднелась рассада огурцов. Маленькие, бледно-зеленые, с семядольными листочками. Розы я нашла у забора, сваленные кучей. Корни подсохли, земля осыпалась, некоторые уже начали вянуть. Капитолина Петровна вышла на крыльцо. – Я тут огурцы посадила. Место хорошее, южное. А розы твои… Ну, к забору отнесла. Хочешь – забирай, хочешь – там посади. Только не на грядке, Зоя. Земля должна работать. Я молчала. Стояла и смотрела на эту кучу, темно-бордовые стебли с обломанными шипами, кремовые побеги, перепутанные корнями. – Земля моя, – добавила она. – Что хочу, то я и делаю. Гоша вышел следом. – Мам, ну... – начал он. Но тут Капитолина Петровна так посмотрела на него, что он сел на ступеньку и достал телефон. Я собрала розы. Каждый куст отдельно, стряхивая землю с корней. Нашла место у забора в тени и сырости, не лучшее место для роз, но другого не было. Выкопала ямки, посадила. На маникюре у меня точность до миллиметра, а тут втыкала лопату так, что черенок скрипел. – Капитолина Петровна, – выговорила я, когда закончила, – в следующий раз предупредите, пожалуйста. Я бы сама пересадила. Она посмотрела на меня, как смотрят на ребенка, который просит конфету перед обедом. – А то что? Я не стала ей ничего говорить. Взяла лейку, полила пересаженные кусты, выпрямилась. Спина гудела, руки были в земле до локтей. Уже потом, когда мыла руки у бочки, глянула через забор. У Полины, соседки, участок пестрел: пионы, флоксы, а рядом, через тропинку, была огуречная грядка с подвязанными плетями. Цветы и овощи росли в обнимку, никто никому не мешал. Полина возилась у клумбы, загорелая, в рабочих перчатках, насвистывала что-то. – Кому-то везет, – подумала я и отвернулась. На обратном пути Гоша буркнул: – Я поговорю с мамой. Я кивнула, хотя и знала, что не поговорит он с ней никогда. *** Я продолжала ездить на дачу каждую субботу. Розы у забора, как ни странно, принялись, не все, но большинство. Темно-бордовые зацвели первыми, и я ловила себя на том, что подхожу к ним раньше, чем к грядкам. Но подходила и к грядкам тоже. Полола, рыхлила, таскала воду, когда насос барахлил. Капитолина Петровна приезжала в будние дни на автобусе, без нас. И к субботе уже составляла список: что полить, что подвязать, что прищипнуть. Список лежал на столе на кухне, и каждый пункт был написан разборчивым почерком. Я выполняла все, не боялась, просто привыкла. Когда живешь с человеком бок о бок, даже если этот «бок» – только суббота, привыкаешь подчиняться ритму, который он задает. Капитолина Петровна задавала ритм всему: когда сеять, когда полоть, когда снимать. И, конечно, когда угощать соседей. Первые огурцы пошли в середине лета. Крепкие, пупырчатые, с тонкой кожицей. Я собирала их в таз, мыла, раскладывала, часть на еду, часть на засолку. Трехлитровые банки стояли рядком на веранде, я их стерилизовала, заливала рассол, закатывала крышки. Когда пришли соседи, Полина и еще пара с соседнего участка, кажется, Ивановы, Капитолина Петровна вынесла банку и поставила на стол. – Угощайтесь. Это мои, с грядки. В этом году удались, рука у меня легкая. Я стояла рядом и молчала. Полина посмотрела на меня, потом на Капитолину Петровну. Ничего не стала говорить, но выражение лица у нее было такое, как будто она что-то поняла, но решила пока промолчать. В следующий раз были помидоры. Потом кабачки. И каждый раз – «я», «мое», «мои». Каждый раз я стояла рядом и молчала. А однажды, когда гости ушли, Капитолина Петровна собрала пустые банки и подвинула ко мне со словами: – В следующий раз рассола побольше делай. Моим огурцам нужен крепкий рассол. «Моим огурцам». Я подумала: а чьим еще? Ведь правда, земля ее, семена ее, идея ее. Мои тут только руки. А руки, видимо, не считаются? *** В очередное воскресенье опять пришли соседи, Капитолина Петровна опять хвалилась, и я не выдержала: – Капитолина Петровна, давайте честно. Поливала и полола я. Каждую субботу. Может, в следующий раз скажете, что мы вместе вырастили? Она презрительно посмотрела на меня: – Ты мне еще выговаривать будешь? Соседи замолчали. Полина отвела взгляд, Ивановы заинтересовались собственными тарелками. Гоша кашлянул. – Я не указываю, – стояла на своем я. – Я просто прошу называть вещи своими именами. Капитолина Петровна поставила банку на стол. – Земля моя, – припечатала она, – значит, и урожай мой. А ты тут в гостях, Зоя. Я замолчала. Согласиться не могла, но почувствовала, как горячо стало затылку, и подумала: если сейчас скажу еще хоть слово, скажу лишнее. А я не хотела лишнего. Я хотела, чтобы было по справедливости. Когда гости ушли, я вышла к забору. Розы цвели, темные, тяжелые, с каплями на лепестках. Я долго стояла и смотрела на них. Полина появилась с той стороны забора, поставила лейку, облокотилась. – Красивые, – кивнула она на розы. – Спасибо. – Знаешь, – Полина помолчала, сняла перчатку, почесала лоб. – Мой бывший тоже так. Я горбатилась и на даче, и дома, и на работе. А он гостям: это я сделал, это моя заслуга. Я плитку клала, а он говорил, что сам. Я забор красила, а он друзьям: вот, руки у меня какие золотые. А потом я ушла. И не жалею. Она помолчала. – Только жалею, что поздно. Я посмотрела на нее. Потом на розы. Потом себе под ноги. – Ну бывает, – выдавила я. Вечером Гоша снова пообещал: – Я поговорю с мамой. На этой неделе. Я не отреагировала. *** В последнюю субботу августа я приехала на дачу и сразу пошла к забору проверить розы. Их не было. Точнее, место было. И забор, и старая слива. А розы – выдернуты. Все до одной. Не выкопаны аккуратно, как в прошлый раз, именно выдернуты, рывком, с комьями земли, с обрывками корней. На их месте красовалась свежая компостная куча, скошенная трава, ботва, очистки. В мусорном ведре, которое стояло у сарая, я увидела обрезанные стебли. С бутонами, которые еще не успели раскрыться. Капитолина Петровна появилась на пороге. – Ну чего ты там? – протянула она. – Розы эти все равно никакие были. Половина не цвела. И место занимали, мне компост некуда было девать. – Они цвели, – отозвалась я. – Все цвели. – Ну, может, и цвели. Толку-то? Ни варенья, ни засолки. Земля должна приносить пользу, Зоя. Гоша показался за ее спиной. Посмотрел на меня, на мать, на компостную кучу. – Мам, ну ты это... – начал он. – Что – «это»? – Капитолина Петровна повернулась к нему. – Я что, не имею права на своем участке порядок навести? Гоша замолчал, опустился на ступеньку и уткнулся в телефон. Я пошла к забору. Стояла, держа в руке обрезанный корень, темный, узловатый, с тонкими белыми отростками, которые уже начали сохнуть. Я держала этот корень и думала про целый год: каталог, заказ, ожидание посылки, посадка, укрытие на зиму, снова ожидание, пересадка, опять ожидание. А теперь вот он, обрезанный, в мусорном ведре. Полина появилась у забора. Тихо, без обычной своей бодрости. – Зой, – шепнула она. – Я тебе кое-что скажу. Не знаю, надо ли, но... Капитолина Петровна вчера при мне разговаривала с Маргаритой Федоровной, ну, с другого конца улицы. И сказала... Полина замялась. – Что невестка блажью мается. Розочки, мол, нянчит, а толку от нее на огороде никакого. Только грязь разводит и под ногами путается. Полина замолчала, смотрела на меня и ждала. Я стояла с этим корнем в руке, обрезанным и уже засохшим, никому больше не нужным. Обида ушла куда-то, злость ушла, осталась только пустота, какая бывает, когда долго ждешь чего-то и наконец понимаешь, что ждать больше нечего. «Толку от нее никакого»… Я поливала эти грядки. Полола на коленях в жару. Таскала воду ведрами, когда насос приказал долго жить. Закатывала банки, рыхлила, подвязывала. И так каждую субботу. Электричкой не ездила, Гоша вез, но это не меняло главного, я приезжала и работала. А она говорит – «толку никакого». Я опустила корень в ведро. – Спасибо, Полина, – отозвалась я и пошла к сараю. Ведра стояли там, где я оставила их. Я взяла два ведра, вышла к грядкам. Капитолина Петровна увидела меня из окна. – Зоя, ты что делаешь? Я наклонилась к грядке, огурцы висели тяжелые, темно-зеленые. Я начала срывать их и складывать в ведро, быстро, ровно, как на конвейере. Капитолина Петровна выбежала на крыльцо. – Ты! Ты что это делаешь?! Это мои огурцы! Я не остановилась. Перешла к помидорам. Красные, бурые, зеленые, все в ведро. Кабачки с соседней грядки, толстые, перезрелые, те, что я не успела снять на прошлой неделе. В ведро. – Зоя! Прекрати немедленно! Гоша выглянул из-за двери. – Зой, ну ты чего... Я выпрямилась. Ведра были полные, руки мокрые от помидорной ботвы, в земле, с зелеными разводами. – Толку от меня никакого? – сердито выпалила я. – Пусть так. Но урожай – мой. Я его вырастила. Я поливала. Я полола. Я таскала воду, когда вы сидели в тени. Я закатывала банки, которые вы раздавали, свои, мол. – Это моя земля! –заревела свекровь. – Мои грядки! Все тут мое! – Земля ваша. А руки, которые на ней работали, мои. Вы даже лейку ни разу не подняли. Я подняла ведра, понесла к машине. Гоша стоял на крыльце, и рот у него приоткрылся, но он не вымолвил ни слова. Я открыла багажник, поставила ведра. Вернулась за оставшимися. Капитолина Петровна пошла за мной. – Ты... Ты обокрала меня! При людях! Ты!

Юлия называла это «помощью»... Она забирала мои банки и раздавала соседям. От своего имени, конечно. Я узнала об этом случайно.

Жанна позвонила вечером и принялась болтать... Я мыла тарелки после ужина. Телефон лежал на подоконнике на громкой связи. Виталий в гостиной смотрел что-то про рыбалку, и оттуда доносилось бормотание ведущего. Обычный вечер – посуда, телевизор, запах плова, который еще не выветрился из кухни.

Скриншоты я начала делать не из мести... Просто заметила: после каждого нашего разговора он стирал переписку. Сначала решила, что случайно, а потом поняла, что он так прячется. И стала сохранять. Зовут меня Вера, работаю диспетчером на автобазе в Жукове. Коллектив у нас мужской, водители, механики, а я одна в диспетчерской. И это меня никогда не смущало. Наоборот, с мужиками проще, сказал, сделал, разошлись. Мне вообще не привыкать к тому, что жизнь идет не по женским журналам. Замуж я вышла рано, да только мужа потеряла совсем молодой, осталась одна с ребенком на руках. Горевала. Потом вышла замуж снова – за Сергея. Прожили мы долго, дом построили. Но Сергей любил компании, выпить, а я росла по работе и в одну из ссор поняла: мы давно едем в разные стороны.